1

- Рэй, прости, я опоздала…снова, - Джо обнимает подругу, когда та еще не успела встать с кресла, она прождала минут пятнадцать или двадцать, но не готова была убить Кин на месте. Уже успех.
-  Что на этот раз? Работа, семья, потрясающий секс с мужем? – она держала в руках объёмный бокал красного сухого и махнула официанту, что пора нести второй, а лучше бутылку и закуски.
- Какой из подложенных вариантов тебя устроит больше?
-  Естественно последний, - хмыкнула Рэй и сделала глоток.
- Тогда прости меня, - Джос берет бокал и тянет его к подпруге, - я опоздала к тебе, потому что трахалась с Джоэлом как дикая зверюга.
В этот момент она словила на себе взгляд мужчин, сидевших за соседним столиком, в ответ лишь подмигнула им и пожала плечами. На самом деле история была проще…ра-бо-та. Через два дня важный вечер в фонде, грядет очередная годовщина и суеты прибавилось.

Джо и Рэй давно знакомы, но она так и не смогла найти подругу, которой доверила бы самые сокровенные секрете. С детства Джослин выучила простой урок: в мире, в котором она живет, подруг быть не может, зависть сжирает, а она явно выиграла лотерею в этой жизни: обеспеченные родители, лучшие любовники до замужества и настоящее сокровище муж, красавица и умница дочка, благосостояние, которое Джо не профукала из-за капризов молодости, а преумножила, а самое главное, стабильный и здоровый эмоциональный фон в семье. Она не выносит из дома ни грамма сплетен и историй, при этом оставаясь на виду из-за статуса Джоэла.

«Приземлился пару минут назад, скоро увидимся, не скучай»

На экране высветилось сообщение от мужа, она тут же написала пару слов в ответ. Командировка, на этот раз недельная, на этот раз в Миннеаполис, на этот раз их графики не совпали. На этот раз она в компании Рэй планировала пить вино и болтать о разном, сидя за столиком в уютном ресторане. Этот вечер не был особенным, они договорились встретиться, атмосфера здесь всегда располагала к душевным разговорам. Мягкие кресла и приглушённый свет, а за окном стабильная погода восточного побережья. Официанты в элегантных костюмах бесшумно передвигались между столиками, предлагая гостям изысканные блюда и напитки, Джослин и не заметила, как время побежало вперед.

- А потом она сказала ему знаешь, что?
- Чтоооо?  Джо наклонилась вперед. Шла уже третья бутылка вина, город давно погрузился в сумерки, а уютные огни расслабляли сильнее. Когда Джо выпивает, ей хочется выкурить сигарету, которая частенько лежит в сумке, но она не притрагивается к ней, как напоминание самой себе, что ей не нужно возвращаться к привычке, от которой долго отвыкала.
- Простите, мистер Купер, я думала вы хотите позвать меня на свидание…
Пародия от Рэй взвыла несдерживаемый смех, Джо закрыла рот рукой, но слезы, выступающие на глазах из-за абсурдности ситуации заставляли грудную клетку судорожно искать воздух, чтобы остановить смех.
- Простите,  -извинения в пустоту, мужчины, сидящие за соседним столиком кажется привыкли к их разговорам и сами были увлечены беседой.
- Черт, я думала, что умру, мне нужно отойти.

Рэй аккуратно встала из-за стола и направилась в дамскую комнату, третья бутылка вина добавила ее бедам еще больше очарования и сексуальности. Она умная и веселая, но категорически против каких-либо отношений, карьеристка до мозга костей, адвокат в крупной компании и по совместительству одна из ближайших подруг Джослин Кин.

«Уже скучаю по тебе, возвращайся скорее»
Джо отправляет мужу сегодняшнее фото, сделанное перед выходом: короткое черное платье, высокие каблуки, легкие локоны и кулон на шее, ничего лишнего. Алкоголь плохой друг, который позволяет открыть глубину эмоций, она берет в руки кусочек сыра и закатывает глаза от грамотного сочетания вина и сыра. Сомелье и шеф явно умею делать свою работу слишком хо-ро-шо.

«Это платье тебе чертовски идет»

«Сними, если хочешь»

Новое всплывающее сообщение

«Новое плате? Наденешь его, когда я вернусь?»

Стоп.

Джо нажимает на него и переходит в чат с мужем.

Стоп.

Одним движением возвращается в историю чатов и замечает тот, что подписан буквами МС.

Стоп!

В чате, адресат которого подписан лишь буквами МС, всего 2 сообщения, в котором она предлагает бывшему снят с нее это чертово плате.

Сука.

Сердцебиение учащается, будто она вынуждено бежать спринт всей своей жизни. Клик – выбрать сообщение –  удалить – удалить также для МС – готово. Будто ничего и не было. А затем, держа телефон в руках он посмотрела по сторонам и слишком быстро нашла его.

Он сидел там, за столом, с легкой ухмылкой и взглядом, полным воспоминаний. Ах ты чертов сукин сын. Джо усмехнулась в ответ, самое главное правило, при общении с Мейсоном, мать его, Карлайлом, любовью ее жизни, как на тот момент казалось. Козлом и бабником с чемоданом шлюх в придачу, которых он называет подругами или знакомыми, или как только ему заблагорассудится. Так вот, самое главное, не отступать и не показывать слабости.

Мейсон, с его очаровательной улыбкой, легкой щетиной на лице или гладко выбритым красивым лицом был ее первым.
Авантюрист, сволочь, балагур и тот, кто знал Джослин Рид слишком хорошо.
Блять.
Б л я т ь.

Б л я т ь. Б л я т ь. Б л я т ь.

Ну почему сейчас?!
Ну почему?
Господь!

Она опасалась его как огня, потому что обжигалась и не раз. А внутри уже начинало закипать, потому что Мейсон Карлайл и хаос всегда стоят рядом. Хаос, который Джо успешно маскировала под маской идеальной жены. Легкая улыбка на ее губах и воздушный поцелуй.

Время хорошо поработало над ним, он стал еще красивее, магнит для женщин. Такой же притягательный, как и прежде, с той же харизмой, которая когда-то свела ее с ума. И вот он снова здесь, как будто судьба решила вернуть ее в прошлое.

- Выглядишь отлично, - произносит одними губами. замирая взглядом на его лице. Внутри появляется комок: отношения в Майами, лето, в которое они не были идеальной парой. Встреча шесть лет назад, которое поменяла все. Из-за которой Джослин стоило бы замаливать грехи слишком долго.
Она не подойдет к нему первая, он начал эту игру и сейчас знает, что правила просты: уйти с официанткой, которой будет хорошо ночью, в постели мистера К, либо выбыть Джо. Давай же, старый друг. Это только начало.

Ты скучал, Мейс? Скажи, что скучал.
Потому что я - нет.

2

Она не любила признаваться в усталости, это казалось ей слабостью, почти предательством по отношению к самой себе, сегодня тело решило за неё: мышцы были тяжёлыми, будто кто-то подменил её кости на свинец, а веки налились той особой влажной теплотой, которая делает каждый взмах ресницами маленьким падением. Она сбросила туфли, расстегнула обтягивающее платье, оно соскользнуло на пол, как змеиная кожа. Быстро переоделась и рухнула на кровать, сейчас ей было плевать на эстетику. Кровать приняла её мгновенно, словно заранее знала, как сильно Ривен хочет исчезнуть.

- Нокс, — тихо шепчет, позволяя сознанию отключиться. Голова коснулась подушки, и сразу же, без прелюдий, без привычных минут борьбы с мыслями, её начало затягивать вниз. Она засыпает и пусть мир продолжает существовать без неё, пока она спит.

Тёмное, мягкое, бездонное.

https://i.imgur.com/6suhRS2.png — It's been a long, long time

Он всегда начинается одинаково, сон про нее. Ривен стоит посреди площади, укутанной дымкой и светом неона. Улицы здесь не вели никуда, а просто изгибались, как змеи под гипнозом, теряясь в тумане, который пах дорогим табаком и ванилью. Она стояла в центре площади, вымощенной чёрной брусчаткой, но ступала уверенно, оставляя стук каблуков тихим, заглушаемым музыкой. Вокруг дома с фасадами из бордового кирпича, но не яркого, а потускневшего, будто его намеренно состарили, чтобы подчеркнуть: эта роскошь не для всех. Окна были высокими, узкими, и за каждым мерцал свет, то ли свечи, то ли экраны дорогих баров. И повсюду джаз, такой томный, с хрипотцой, словно саксофонист курил по пачке в день, а то и больше. Мелодия липла к коже, как шёлковое платье после третьего бокала.

На углу клуб с неоновой вывеской, она знала, что ей туда, что она снова зовет ее. Буквы горели алым, как её губы и весь облик Ривен твердил о том, что она собирается на важную встречу. Дверь приоткрыта, оттуда лился тёплый, густой свет, а внутри барная стойка из полированного эбенового дерева, стулья с бархатной обивкой, зеркала, в которых отражения двигались с опозданием на полсекунды. За стойкой её отец, но не настоящий, а тот, каким он был лет двадцать назад: в смокинге, с сигарой в зубах, смеющийся тихо, как будто знал какую-то шутку, которую никогда не расскажет.
— Ты опоздала, — сказал он, не глядя.
— На что?
— На всё.
Он протянул ей бокал, но она отказалась, вино в нём было тёмным, почти чёрным, и, если приглядеться, казалось, что оно шевелится. Напиток живой смерти ей ни к чему, она и так умирает каждый вторник и пятницу.
— Риииивеееен, — сладкий голос, как колокольчики, мягкий, едва уловимый как мистраль, но оставляющий мурашки по коже, потому что холодный и безжалостный. Она обернулась, замечая тень и взгляд глаз, ее глаз.

Она снова и снова поднимается наверх к ту комнату, из ее снов. Большая, с высокими потолками, где люстра из венецианского стекла отбрасывала на стены узорчатые тени, где стены, обитые тёмно-бордовым шёлком, поглощали свет, делая пространство одновременно роскошным и томным, как интерьер старинного отеля. На туалетном столике флаконы духов, оправленные в серебро, тюбики помады, разложенные с математической точностью, и зеркало в раме из чёрного дерева.

Ривен села перед ним, прямая, как всегда, будто даже наедине с собой не позволяла спине коснуться спинки стула. Её волосы тёмные, почти черные, с отливом дорогого каштанового меха были уложены в локоны, оставляя открытыми тонкую шею и острые скулы. Лицо безупречное, холодное, словно выточенное из мрамора тем самым скульптором, что знал толк в вечной красоте. Губы алые, будто только что оставленные на бокале вина. Глаза зелёные, как болото, топи, способные утягивать в пучину.

Она смотрела в зеркало.
А зеркало смотрело назад, но не её глазами.

Там, в глубине отражения, сидела не она, а та, другая, та, что должна была сидеть здесь всегда. Её сестра, её близняшка, её вторая половина, оторванная от неё одним глупым поворотом судьбы. Та же причёска, те же губы, те же зелёные глаза — только в них было больше смеха, больше жизни, больше той самой лёгкости, которую Ривен научилась подделывать. Сестра улыбалась. Нежно, как тогда, в детстве, когда они вдвоём прятались в гардеробной и шептались до рассвета.
— Скучаешь? — спросило отражение, — выглядишь так, будто тебя тролль прожевал. Голос был точь-в-точь как в памяти, только, кажется, чуть тише.

— А ты — как будто никуда и не уходила, — ответила она. Сестра рассмеялась, и смех её был таким же, каким Ривен слышала его в последний раз.
— Ну, я и правда никуда не уходила. Ты просто перестала замечать. Это не просто сон, это её усталость, её тоска, её невысказанное «мне тебя не хватает», воплотившееся в знакомых чертах. Она тоскует, тоскует сильно.
— Ты крупно вляпалась, да сестричка?
— Не понимаю, о чем ты.
— Тебе стоит уйти.
— Знаю.

Она и правда крупно вляпалась. В эту историю с Пожирателями смерти, Ривен стала пешкой в игре Корбана, хотя метила как минимум в королевы.
— Он как твой кошмар ночной.
— Он ужасен.

Они засмеялись, а потом замолчали. Отражение в зеркале было таким теплым, затем они обе услышали голос, зовущий Ривен. Она оборачивается, чувствуя, что сегодня ей тоже не удастся поспать.
- Не уходи,— тянется вперед, чтобы ухватить сестру еще ненадолго, — но та лишь отходит вдаль, удаляясь. Музыка становится чуть громче, а ее шаги все тише и тише.
— Ривен Селвин.
Она молчит. Встает и уходит к креслу у окна, а там в отражениях улицы Мэдди уходит куда-то вдаль, под звуки джаза и запах сигарет. Будь ты проклят Ричард.

Она знает, что сейчас будет. Он снова придет в ее сон. Снова и снова. Снова и снова будет мучить ее своими тупыми вопросами и попыткой подружиться. Она знала, что он появится, надеялась, что не сегодня, не в этом сне, потому что люди вроде него всегда приходят, рано или поздно, как сквозняк под дверью, как тень на стене, как невысказанная фраза, которая всё равно просочится сквозь зубы.

Он вошёл в её сон так же естественно, как если бы был здесь всегда. И это её раздражало. Потому что сны последнее, что принадлежало ей безраздельно, связь с сестрой в ее собственной голове. Здесь не было этой бесконечной игры, где каждое её движение — ход, каждое слово – ставка, здесь она могла быть просто собой или, по крайней мере, той, кем хотела бы быть. А теперь вот он, с его ухмылкой, с его бокалами, с его «принцесса», брошенным так, будто это не титул, а шутка.

— Ты ошибся дверью, — говорит она спокойно. — Если хотел приключений, тебе стоило заглянуть в сон кого-нибудь попроще. В Перу я собираюсь в воскресенье, поехали вместе, а потом прочтем о трагической попытке спрыгнуть с Мачу Пикчу, -  берёт бокал, но не хочет давать ему даже этой маленькой победы. Ричи сидит напротив, и его улыбка становится только шире.

— Ты мне не нравишься, — она наклоняется вперед и говорит спокойно. Без лишних притворств и очарования. Ей это не нужно, ему тоже.
— Отец разрешает мне многое, а тебе? – губы её дрогнули, не от обиды, нет, от ярости, потому что он знал. Знает, как она ненавидит эти намёки, эти намеренные уколы, эту игру в «ах, ты же папина дочка», – ой, прости, отца рядом с тобой не было…как жаль. Как будто она просто кукла в золотой клетке, будто у неё нет собственных желаний, собственных мыслей, собственного я. Но Ривен не выдаёт себя. Она научилась этому рано. Ей нравится, что в этом мире люди, которые знаю ее настоящую, могут быть посчитаны на пальцах одной руки.

— Можешь похлопать мне сам, — она удобнее усаживается в кресле, часы на противоположной стене показывают через четверти полночь. — Это так легко, смотри, — она откладывает бокал на столик и ставит перед лицом ладони, начиная медленно хлопать. Раз, два, три, медленно, громко, чтобы сбить с его лица ухмылку. — Тебе стало скучно или подружка бросила? Ооооо подожди, — она наклоняется вперед ближе, — или тебе просто нравится моя компания? Улыбка на ее лице, хищная, — наконец-то ты начинаешь принимать правильные решения.  Она атакует, колючки выпускает. Чтобы никто не мог проникнуть сквозь броню. Сквозь ее защитный барьер, который она выстраивает так легко и аккуратно. – Единственная досада…ты мне ни капли неинтересен, братец.

— Только вот, я для тебя не «своя».

Она не ответила на его улыбку и не пожала протянутую руку. Вместо этого её взгляд медленно переполз с трещины на его лицо. Остановился на глазах. Искал там ложь, игру, презрение. Видел усталость, ярость и что-то ещё, что могло сойти за принципиальность. Или за упрямство сумасшедшего.

Кондиционер гудел, как двигатель самолёта. Должно быть, того самого, что улетел, оставив агента дальше вариться в мареве этого малоприятного городка.

— Что ж, — не отводя взгляда, она говорила нарочито медленно, точно подыгрывая словам собеседника. «Дрочить» его она не перестала; пока только так, на ладошку плюнула, что и демонстрировала всем своим видом. — Раз правила понятны, двигайся на выезд из города. По пути будет заправка, вот туда нам и нужно.

Она наконец откинулась на сиденье, но не расслабилась. Сидела напряжённо, как пружина, завёрнутая в кожу и джинсы. Глаза снова уставились вперёд, на дорогу, но взгляд был остекленевшим, внутренним.

На душе было как-то тихо и пусто, как во всей этой выжженной долине за окном. Не страх, не азарт — тяжёлая, знакомая горечь. Горечь от того, что приходится вести этого приезжего, этого федерала, на самое дно своего мира и показывать ему свой подножный корм. Каждое такое место — как снятый с раны пластырь. Больно отрывать, но и оставлять уже невозможно, гноится.

Доверие.
Надо же... Слово, которое здесь давно выцвело на солнце, как краска на вывесках. Его заменило другое — расчёт. И сейчас все её нервы, каждый мускул были заняты одним: холодным, безошибочным расчётом следующего шага.

Окно было грязным, и пейзаж за ним плыл, как мираж в размытом стекле. По краям дороги, точно часовые умирающего царства, стояли столбы — когда-то белые, теперь покрытые коркой рыжей пыли и неуместными всполохами рекламных наклеек, давно потерявших смысл. За ними начиналась пустыня, но не та, величественная, из документальных фильмов.
Это была пустошь бедная и злобная.

Земля, треснувшая на бесчисленные шестиугольники, как панцирь гигантской дохлой ящерицы. Из трещин лезла жесткая, седая полынь, больше похожая на ржавую проволоку, чем на растение. Кое-где торчали скелеты юкк — высокие, иссохшие пальцы, указующие в безжалостно синее, выгоревшее небо. Ни тени. Ни движения. Только иногда пробегала, поднимая за собой шлейф пыли, пустынная крыса.

Посёлки, вернее, то, что от них осталось, возникали и пропадали за поворотами. Каркасы трейлеров, проржавевших насквозь. Домики с облупленной краской цвета увядшей дыни. Заброшенная бензоколонка с одинокой, криво висящей форсункой, похожей на чёрный цветок на сгнившем стебле. На заборах, сложенных из всего подряд — от шин до обломков мебели, — ветер шелестел остатками полиэтилена, звук был сухой и тоскливый, как перебирание костей.

И над всем этим — свет. Не солнечный, а какой-то другой. Жёлтый, густой, тяжёлый. Он не освещал, а заливал, выбеливал всё до серости, стирая глубину. Дорога уходила вперёд, прямая как стрела, и в мареве у горизонта таяла, растворялась в колышущемся призраке несуществующего озера. Воздух за окном вибрировал, искажая очертания далёких холмов, превращая их в плавающие, нереальные грёзы. Пахло через щели в машине — пылью, выжженной резиной и тонкой, едкой ноткой чего-то химического, что ветер иногда приносил с полузаброшенного завода на севере.

Этот пейзаж не был враждебным. Он был равнодушным. Он просто существовал, огромный и молчаливый, и его молчание было страшнее любой угрозы. Он говорил лишь одно: «Ты здесь никто. Ты — песчинка. И я переживу тебя, как пережил всё остальное». Пыль, вечная, всепроникающая, оседала на всём тонкой плёнкой — на листьях полыни, на ржавом железе, на душе.

Пейзаж за окном был не просто фоном. Для Лизы это был давно заученный наизусть текст, каждая трещина в асфальте, каждый покосившийся столб — знакомые буквы. Но сегодня она читала его по-другому, глазами этого чужого человека рядом. Что он видит? Пустоту. Убожество. Грязь. Он не видит, что у каждого этого развалившегося сарая есть хозяин, у каждой ржавой бочки — история, а в каждой трещине на земле может спрятаться змея или давно забытый секрет. Этот ландшафт был не мёртвым — он был спящим, и спал он тревожно, готовый укусить.

Машина замедляла ход. Впереди, на обочине, маячило низкое строение из синего, выцветшего до серости профнастила. Рядом — две ржавые колонки, похожие на древних, забытых роботов. Вывески не было, только чёрным по бетону было выведено криво: «Бензин. Вода». Это и была заправка Винса.

— Дай сигарету. — Не попросила, приказала, а получив желаемое, зажала ту меж пальцев, но от зажигалки отказалась. Она повторила, строго чеканя: — Не включайся. Не выходи. Если я подойду к машине и скажу «бензин кончился» — заводи и уезжай сразу. Не жди. Понял?

Она не ждала ответа. Распахнула дверь, и жара ударила в лицо, как тёплая, тяжёлая простыня. Поправила рукой пояс, убедившись, что пряжка ремня блестит — маленький, но важный символ. Потом зажала в зубах сигарету. Это тоже был жест. Она шла не как служитель закона, а как покупатель. Как человек, у которого кончились свои.

Её шаги по раскаленному гравию были медленными, неспешными. Она не смотрела прямо на тёмный проём двери в будку. Она смотрела куда-то в сторону, будто размышляя о чём-то своём. Всё её существо было насторожено, как у зверя на водопое. Она ловила малейший звук, движение в тени. Каждая клеточка была готова к тому, что из двери выйдет не Винс, а кто-то другой. Или что дверь не откроется вовсе.

Но всё же навстречу ей материализовалась фигура — невысокая, плотная, в засаленной майке. Винс. Он не улыбался, но и не хмурился. Его лицо было как у тех столбов у дороги — стёртое временем и пылью до состояния нейтральной маски.

— Лиза, — хрипло крякнул он, сплюнув в ноги. — Шеф прислал проверять, не краду ли я электричество с той вышки?

— Сама по себе, Винс, — голос её стал на полтона ниже, расслабленнее. Она остановилась в шаге от тени. — Сигареты кончились. Давай свою пачку «Ковбоев», ту, что под прилавком прячешь.

Он молча развернулся, скрылся в темноте будки, вернулся с помятой пачкой. Лиза протянула купюру, взяла сигареты. Ритуал был соблюдён. Теперь можно было говорить.

— Жара совсем звереет, — сказала она, наконец прикуривая от его зажигалки. — На трассе сегодня ни души. Только один чокнутый на старой «Тойоте» чуть в меня не вписался на повороте у высохшего русла. Приезжий, наверное. Заплутал.

Она наблюдала. Глаза Винса, маленькие и заплывшие, сузились едва заметно. Не на слове «приезжий», а на «у высохшего русла». Интересно.

— Тамошняя дорога давно осыпалась, — буркнул Винс, отводя взгляд к горизонту. — Туда только дураки да... — он оборвал.

— Да кто? — мягко спросила Лиза, выдыхая дым. — Козопасы? Бомжи? Или, может, опять те ребята с севера, что мусор свой хоронить любят в непонятных местах?

Винс внезапно кашлянул, нервно. Его взгляд на миг метнулся не к руслу, а в противоположную сторону — туда, где за низкими холмами было старое кладбище заброшенной техники.

— Хрен их знает, — пробормотал он. — Мало ли кто шляется. На днях тут один тип останавливался. Не местный. Спрашивал, далеко ли до карьера Молинари.

Сердце Лизы пропустило удар. Карьер Молинари. Место, куда даже местные не суются после заката. Старая выработка, затопленная кислотными стоками. Не место для туриста.

— И что, рассказал? — её голос не дрогнул.

— Сказал, что дорога опасная, что там сейчас... неспокойно. — Винс замялся, в его голосе прозвучала неподдельная, старая тревога. — Он, тип, странный был. Улыбался всё время. Спросил, нет ли у меня карты «поинтереснее». Я сказал, что карты — это в городе, в магазине. А он как засмеётся... Холодно так.

Лиза задумчиво сбила ногтем пепел с сигареты. Это было похоже на данный ей портрет Динки. Слишком похоже.

— И куда он поехал?

Винс молча указал пальцем. Тот самый палец был направлен не на дорогу к карьеру, а на едва заметную, разбитую грунтовку, уходившую в сторону синих, зубчатых скал. Туда, где была не старая выработка, а «Лагуна» — полумифическое, брошенное ранчо, которое в криминальных байках десятилетия служило то притоном, то складом, то просто страшилкой для детей.

Мужчина вдруг сморгнул, ослеплённый солнечным отблеском. Он быстро нашёл объект, доставивший ему мимолётный дискомфорт.

— Давно на арендованных тачках катаешься? — настороженно поинтересовался тот.

— Сопровождаю того самого чокнутого потеряшку, я разве не говорила? — поспешно соврала Лиза. Старик сказал слишком много и теперь напуган. Нужно было менять тактику.

— Слушай, — её голос стал жёстким, офицерским. — Тот тип, что спрашивал про карьер. Он мог нарваться на неприятности. Он наш. И если ты знаешь что-то ещё — говори сейчас. Потому что если он там исчез, а ты навёл не на ту тропу... — она не договорила, давая ему додумать самому.

Лицо Винса исказилось. Страх сменился злостью, а потом — знакомой Лизе по себе горькой покорностью обречённого.

— Чёрт с вами, со всеми вами, — прошипел он. — Ранчо «Лагуна». Говорят, там месяц назад свет видели. И машины. Не наши. — Он резко выдохнул. — А теперь убирайся. И своего психа в машине забери. Я больше ничего не видел и не слышал.

Лиза кивнула, отшвырнула недокуренную сигарету. Полученная информация пахла настоящей бедой. Пора уходить.

Но когда она развернулась к нему спиной, чтобы идти к машине, по её коже пробежал холодный, липкий пот, не имевший ничего общего с жарой. Она не слышала щелчка предохранителя, не видела движения в тени будки. Она чувствовала это. Шестым чувством, отточенным в переулках и на пустырях. Чувствовала, как воздух за её спиной сгустился и стал тяжёлым, словно наполнился свинцовой пылью. Как взгляд Винса, только что испуганный и злой, теперь впился ей между лопаток — невидящий, пустой, каким бывает взгляд человека, который уже принял решение и просто ждёт подходящего момента, чтобы рука сама собой дёрнулась за спрятанное.

Каждый шаг отдавался в её висках гулким эхом. Расстояние в двадцать метров растянулось в бесконечный коридор. Спина горела, ожидая удара. Она не ускорила шаг. Замедлить — значит показать страх. Ускорить — значит спровоцировать. Она шла той же неспешной, разболтанной походкой, заставляя мышцы оставаться пластичными, готовыми в любой миг броситься в сторону, на землю, за укрытие. Её слух, отточенный до предела, вычленял из гула крови в ушах каждый звук: скрип ржавой вывески, далёкий крик птицы, собственное предательское дыхание.

В этот момент, шурша протектором по гравию, на заправку повернул ещё один автомобиль. Она махнула водителю, словно старому приятелю, хоть и не была уверена: знакомы ли они вообще.
Его появление вспороло натянутое молчание, и Лиза физически ощутила, как то невидимое давление у неё за спиной дрогнуло и рассеялось, словно от резкого движения. Винс, если он и правда что-то задумал, был выбит из колеи. Его внимание теперь было там, на машине, на этом новом, непонятном шуме. Угроза, висевшая на волоске, возможно, отвела жало.

Она не обернулась. Не посмотрела на Винса. Её рука легла на ручку пассажирской двери, пальцы обхватили горячий металл. Только сейчас, в последнюю секунду, прежде чем дёрнуть на себя, она позволила себе на миг закрыть глаза и сделать короткий, глубокий вдох, смахивая со лба мокрые от нервного пота пряди.

Спасибо, идиот. Или чёрт с тобой.
Понять было невозможно. Ясно было одно — разговор окончен. Теперь в машине ей предстоял другой, куда более сложный разговор. И ехать предстояло не просто по дороге, а туда, куда даже Винс боялся пальцем показать.

— Есть две... — Брандт сперва вскинула два пальца, но тут же добавила ещё один. — Три новости: хорошая, плохая и очень плохая.

Вишня скользит по горлу – липкий комок гниющей плоти. Берта давится, её горло сжимается, пытаясь вытолкнуть обратно этот кусочек искусственной сладости, но уже поздно.

Первый спазм.
Её позвоночник выгибается, как лук, сухожилия натягиваются до хруста. Челюсть сводит так сильно, что зубная эмаль трескается – она чувствует осколки на языке.

Десятки рук.
Они всплывают за веками – бледные, с вывернутыми суставами, тянутся к свету в глубине. Их пальцы слишком длинные, слишком много суставов. Они хватают не её, а что-то за ней, что-то, что она не может увидеть.

Рёв.
Он не звучит в ушах – он разрывает их изнутри. Тёплая струйка крови стекает по шее. Берта хочет закричать, но её голос – лишь хрип, смешанный с пеной, вытекающей из уголков рта.

Плач.
Не детский. Взрослый. Грубый, разодранный, как будто кто-то рыдает, пока его режут...

Её тело бьётся в конвульсиях. Глаза закатываются, но она всё ещё видит –

Дыру в полу.

Из неё сочится свет. Не золотой. Не божественный.
Белый.
Как экран старых телевизоров, когда передача уже закончилась.

В ушах – звон.

Во рту – вкус вишни.

И страх.

Мужчина наклоняется, притворно вдыхая. Его лицо – размытое пятно, будто кто-то стёр черты мокрой тряпкой. Только рот остался – тонкие губы, растянутые в улыбке без зубов. Его ладонь снова на её затылке.

Тяжёлая. Тёплая.
Как утюг.

Возобновление.
Они хотят, чтобы всё началось сначала – чтобы мир схлопнулся в точку и родился заново.
Чистым. Без греха. Без них.

Её пальцы непроизвольно сжимаются.

Берта чувствует, как это шевелится у неё в черепе. Не мысль – нечто другое. Оно ползёт по извилинам мозга, липкими ножками цепляясь за серое вещество.

Кишащее.
Тысячи крошечных ртов облизывают её мысли, оставляя следы липкой слюны. Она чувствует, как они забираются под кожу – не через рот, не через уши, а просто находя там путь, потому что кожа – это иллюзия, а плоть – обман.

Облизывающее кости.
Её собственные.
Язычки – шершавые, как у кошек – скребут по рёбрам, вылизывают мозг из позвоночника, пока он ещё в ней. Пока она ещё чувствует.

Млеющее. От удовольствия.
Её удовольствия. Потому что это её мерзость.
Её грязное. Её единственное.

Хрустящее.
Звук, когда личинки пережёвывают её воспоминания.
Когда они добираются до того дня, когда папа впервые погладил её по голове, а потом –

Улыбающееся.
Рот.

Где-то. Не её. Не его.
Их.

Солнечное. Жёлтое. Яркое. Ядовитое.
Как газ в детском шарике, который лопнул у неё во рту, когда ей было пять.

Сладкое.
Как первая вишня.

Горькое.
Как последняя.

Берта сдаётся тихо.
Тело будто вспоминает давно забытый жест молитвы. Руки лежат перед ней — не сжатые в кулаки, не впившиеся в ковёр, а просто существующие, чужие и тяжёлые, как все собственные грехи.
Мысль о Йозефе гложет её изнутри — не громко, а как тихий скрип старого паркета.
Пальцы сами тянутся ко рту.
Не яростно, не с отчаянием — медленно, как будто она наблюдает за этим со стороны. Кончики пальцев касаются губ — сухих, потрескавшихся.
«Если я сделаю это...» — Мысль недоделанная. — «Если я сделаю это, может быть...»

Она не знает, что должно быть. Прощение? Наказание? Или просто тишина, наконец?

Не глубоко. Не до рвоты. Просто лежат там, как забытые на языке слова.

Она ждёт:
Горечи — но её нет.
Позыва вырвать — но тело молчит.
Облегчения — но его не приходит.

Только вкус кожи — солёный, знакомый.

Её кожа.

Его соль.

Берта закрывает глаза.

И понимает, что сдалась не ему.

А себе.

Той части себя, которая теперь знает: Йозеф мёртв.
Она убила его.
И теперь должна нести это — не как крест, не как наказание, а просто как факт, как шрам, как дату в календаре.

Пальцы вынимаются изо рта.

Они влажные. Чистые.

Ни крови. Ни слёз.

Она не искала себе оправданий, чтобы отлынивать от работы, и потому переживала, что её опасения могут быть восприняты неверно. Залезть в мутную лужу — для неё не проблема. Проблема — не устроить из неё самый честный сеанс групповой терапии, где все участники моментально узнают, кто чего на самом деле боится.

Стояла на берегу, а вода перед ней дышала — мутными пузырями, тиной, разложением. Джейкоб что-то говорил, но слова тонули в гуле крови в её висках. Тук. Тук. Тук. Её пальцы сжимались-разжимались. Искры. Мелкие, жадные. Они липли к коже, как пиявки.
Аврора ненавидела это — непредсказуемость собственного дара. Вода вокруг её ног уже слегка потрескивала, будто в ней растворяли сотню шипучих таблеток. А ведь она даже не вошла ещё, только стояла у кромки, где болотистая жижа липла к ботинкам, издавая противные чавкающие звуки.

И теперь ненавидела себя.

Не за страх. Нет. Страх — это разумно. Страх — это когда понимаешь, что твоё тело может в любой момент превратиться в оружие. В катастрофу.
Проблема была в другом.
Кто, блять, вообще решил, что она должна быть здесь?

Лабораторные — да. Там стены покрыты изоляцией, датчики пищат на каждом углу, а инструкторы стоят с огнетушителями и идиотскими успокаивающими улыбками. Но это? Болото? Где каждый квадратный сантиметр воды — идеальный проводник? Где Джейкоб, старый упрямый Джейкоб, который верит в неё больше, чем она сама, может в один момент получить разряд просто потому, что у неё день не задался?

Её дар — не дар. Это минное поле.
Она контролирует его. Почти всегда.

Почти.

«Почти» — это недостаточно.
Особенно здесь. Особенно сейчас.

Аврора кивнула, принимая первую банку из его рук. Механически.
Дёрнула колпачок с маркера зубами, старательно выводя под диктовку слова на наклейке.
А внутри — ярость.
Не на него. На себя.
Потому что она должна была справиться. Потому что кто-то где-то в каком-то кабинете подписал бумажку, решив, что она готова.

Всплеск

Глухой, тяжелый, будто кто-то швырнул в воду мешок с мокрым песком.
Потом — пасть.
Огромная, бледная, усеянная игольчатыми зубами. Они впиваются в руку Джейкоба с мокрым хрустом, как ножницы в сырое мясо. Кровь бьёт фонтаном — ярко-алая, почти неоново-красная на фоне грязной воды.

Аврора застыла.
Кожа горит. Воздух трещит. Волосы встают дыбом, будто пытаются сбежать с её головы.

Она не думает.

Она не может думать.

Потому что Джейкоб — нет, не Джейкоб, а что-то с его лицом — ревёт. Его челюсть вытягивается, кожа лопается по швам, обнажая мышцы, кости, слишком много зубов.

И она…
Она бесполезна.

Рыба держит его. Джейкоб рвёт её в ответ. Вода бурлит, как в котле. Кровь, чешуя, клочья плоти — всё смешалось в одно мясное месиво.

А Аврора стоит.

Искрит.

Дрожит.

Первое движение – не шаг, а судорога. Мышцы дёргаются, как оголённый провод под напряжением. Нога вязнет в прибрежном иле, и болото чавкает, будто насмехаясь над её беспомощностью.
Пальцы сами сжимаются в кулаки. Искры сыплются с них, как горячие иглы, прожигая дыры в рукавах куртки. Она даже не чувствует ожогов – только пульсацию заряда под кожей, яростную, неконтролируемую.

«Двигайся. Помоги. СДЕЛАЙ ХОТЬ ЧТО-ТО.»

— Джей!
Её голос — не её голос. Это вопль, сиплый, сорванный.
Ноги сами несут девушку вперёд, сквозь чавкающую жижу, сквозь ледяную воду, которая тут же заливается в ботинки.
Она хватает его за уцелевшую руку и уже не может отпустить.
Аврора упирается ногами в скользкое дно, тянет изо всех сил. Мышцы горят, сердце колотится так, что кажется, вот-вот разорвёт грудную клетку.
Вода вокруг них бурлит — клочья плоти, чешуи, куски каких-то внутренностей всплывают на поверхность, окрашивая воду маслянистыми пятнами.

Аврора падает на берег, грязь тут же впитывается в ткань штанов, ледяная и липкая. Она крепко держит Джейкоба за рукав, словно тот сбежит. Вот только взгляд на него не поднимает. Не может.

– Аптечка, – хрипит она. Голос срывается, будто пропущен через измельчитель.

Рюкзак швыряет на землю, молнии трещат, ткань мнётся под её дрожащими пальцами. Аптечка вываливается, пластиковый корпус трескается от удара. Бинты, шприцы, ампулы – всё рассыпается по грязи.

Аврора хватает ближайший бинт. Руки трясутся так сильно, что она рвёт упаковку зубами.
Пальцы в крови. В его крови. Тёплой, густой, слишком красной.
Накладывает жгут — перетягивает крепко, до хруста; наматывает бинт, но он тут же пропитывается, становится алым, тяжёлым.

Если бы она вошла в воду первой, если бы не струсила...

Где-то внутри нарастает гул. Как трансформатор перед взрывом.
Она чувствует, как заряд ползёт по позвоночнику, собирается в затылке, давит на глаза.

«Не сейчас. Не сейчас. Не сейчас».

Первая искра вырывается из её волос – синяя, злая. Потом вторая.

Кровь всё равно сочится.

— Надо... прижечь... — бормочет она.